Посвящается зумерам
Они живут в стекле своих витрин,
Во сторис, где душа — товар с доставкой,
Где каждый жест уже не жест, а скрин,
А боль идёт подпиской и заставкой.
Им выдан мир: пластмассовый ковчег,
Пакетный рай, обглоданная норма,
Где человек уже не человек,
А пользователь без тела и без формы.
Им жалко глаз, затравленных в экран,
Их тонких рук, их выцветших усилий,
Их снов, где вместо неба — ресторан,
И баннеры над кладбищем России.
Но кто им влил в затылок этот мёд,
Свинцовый мёд отцовского эфира?
Те, кто у власти много лет подряд
Из пустоты варили образ мира.
Отцы сидят, как древний комитет,
С глазами рыб, с повесткою из яда,
И шлют им смерть под видом «новых лет»,
Под видом смысла, опыта и вклада.
А дети жрут. Не чувствуют ножа.
Им кажется: так дышит поколенье.
Их жизнь — аватарическая ржа,
Самоповтор, забаненное зренье.
Мне жалко их. До хруста. До кишок.
До белой злости, ставшей тишиною.
Они родились там, где потолок
Уже был полом, залитым виною.
Но всё же их вина не где-то вне.
Не только в папах, тронах и законах.
Они могли бы плюнуть по стене,
Но лайкнули инструкцию к оковам.
Они могли бы выйти из стекла,
Сломать язык, которым их кормили,
Но выбрали уютное «пока»,
И сами дверь собою завалили.
Их не спасти. Не потому, что рок,
Не потому, что мир давно без кожи.
А потому, что каждый их пророк
На них самих до ужаса похожий.
И в этом вся механика петли:
Не враг, не бог, не демон из подъезда —
Они живут в обломках той земли,
Где сами стали способом ареста.
